А.Н.УИЛСОН
ЖИЗНЬ ТОЛСТОГО
ГЛАВА 2. ИОСИФ И ЕГО БРАТЬЯ
1841 – 1847
Me voila en Asie! (Вот я и в Азии!) – Екатерина Великая
Толстой прожил в Казани с 1841 по 1847 год. Хотя он в Казани и посещал разные родовые поместья, в целом этот отрезок его жизни можно считать чем-то вроде ссылки. Взгляды на Казань разнились. Екатерина Великая, пребывая в этом городе в 1767 году, писала Вольтеру: «Вот я и в Азии». Сергей Аксаков, незабываемые школьные дни которого тоже прошли в Казани, писал в своих воспоминаниях, что в зимой «льдом покрытое озеро Кабан становилось ареной кулачных схваток между татарами и русскими. Они жили на противоположных берегах озера." Александр Герцен вспоминал «закрытые чадрой лица татарских женщин, высокие скулы их мужей, мечети для истинных верующих, расположенные бок о бок с церквями православной веры» - все это напоминало ему Восток. «Во Владимире и Нижнем чувствуется близость Москвы. А здесь – отдаленность от нее»
. Самый забавный из английских путешественников, посетивших Россию, был Сир Д. Маккензи-Уоллас. Он рассказывал, что Казань была раньше столицей независимого Татарского ханства. Но к концу века, предупреждает он, «город в целом носит европейский, нежели чем азиатский характер. Если кто-то собирается посетить Казань с надеждой получить «проблески Востока», то он будет сильно разочарован».Дед Толстого по отцовской линии был губернатором Казани. Так как Казань располагалась выше всех городов по Волге и являлась своеобразной межой, разделяющей Европейскую часть России от ее Азиатской части, она играла важную роль в стране, но не была городом крупным, о чем напоминает Маккензи
- Уоллас, просто превосходила по размерам другие провинциальные города на Волге.В период пребывания там Толстого население города составляло чуть выше тридцати тысяч. Казань слыла небольшим, бойким местечком. Тетя и дядя великого писателя всегда находились в центре событий этого города. Если счастье ваше заключается в ужинах, карточных играх, маскарадах и живых рисунках, то семья Юшковых полностью подошла бы вам. Большую часть своего времени Толстой тратил именно на эти развлечения. Но все портила застенчивость, лежавшей тяжелой печатью на характере великого писателя. Ему казалось, что толстый, мясистый нос и курчавые волосы делали его непривлекательным для девичьих взоров. Часами он сидел перед зеркалом и подавлял в себе похоть, которая мучила его почти с того момента, как он приехал в Казань. В доме тети работал служанка. Звали ее Машей. Она и стала первой, кто пробудил в нем эти чувства. Но он был слишком застенчив, и ничего не мог поделать с собой. Вскоре после этого его брат Сергей повел своего младшего брата в публичный дом.
Братья Толстые и их сестренка Марья оставались единой семьей, но Братство после развития пошло на спад. Николай, окончив Казанский университет, поступил на военную службу. Два других брата оказывали на Льва Николаевича противоречащие воздействия. Сергей был человеком, поглощенным земными интересами. С ним можно было выпить, поговорить о сексе, станцевать. Дмитрий, самый близкий по возрасту к Толстому, относился к совсем другой когорте молодых людей. Лев, лишь на год младший Дмитрия, завидовал его большим, темным, серьезным глазам, и его способности не только рассмешить девчушек, но убедить их в том, что он довольно-таки серьезный молодой человек. В глубокой старости Толстой уподоблял Дмитрия в Казани невинному младенцу Достоевского. Если Сергей и Николай были людьми земными и распутными, то Дмитрий никогда не страдал обычными для молодости пороками. Он всегда был серьезен, задумчив, чист и тверд, хотя темперамент у него был горячий. Как самый старший брат Николай, Дмитрий тоже не обращал внимания, как на него смотрят окружающие. Он не уделял должного внимания одежде, социальному положению, личному облику. И все это мучило юного Льва.
На этом этапе Толстые очень плохо знали родственницу Любовь Сергеевну. «Когда я узнал ее, она была не только жалкой, но и страшной. Не знаю, что за болезнь была у нее, но лицо ее словно было вздуто, как будто тысячи пчел искусали ее. Глаза ее были узки и располагались над вздутыми щеками. Бровей не было вообще. Щеки, нос, губы и рот тоже были взбухшие. Она говорила с трудом (вероятно внутренности рта тоже опухли). Летом мухи обычно садились на ее лицо, но она не чувствовала их, что вызывало особое отвращение. Волосы
у нее были все еще черные, но редкие, и сквозь них просматривалась кожа головы. От нее всегда исходила вонь, а в ее комнатушке, окна которой никогда не открывались, стоял устойчивый запах. И эта Любовь Сергеевна была другом Дмитрия. Он ходил к ней, слушал ее, разговаривал с ней и читал ей. Мы были столь глупы, что смеялись над ним, хотя Дмитрий духовно превосходил нас, ибо он был свободен от людского мнения. Он ни словом, ни поступком никогда не показывал, что считает свой поступок добрым. Он просто продолжал делать то, что делал. И это было не мгновенным порывом. Он ходил к ней все время, пока мы жили в Казани.Как подобало невинному младенцу в романах Достоевского, Дмитрий был очень набожен, хотя его вера в Бога отличалась от веры тетушки Пелагеи. Она (окончившая свои дни монахиней после смерти полковника) имела особый интерес к вещам и позолоченной одежде, которую носили священники. Кроме того
, она была щедрым меценатом церкви. Дмитрий возбуждался от домыслов относительно бедных Христа. Его эта странность проявилась, когда он сначала держал пост при подготовке к святому причащению. Он готовился к нему не в стильной университетской церкви, а в тюремной церквушке. В этой церквушке работал очень строгий, набожный священник, который во время Страстной Недели читал все Евангелие – то, что приписано, но редко выполняется в Православной литургии. Дмитрий присутствовал во время всех этих чтений.Церковь была построена, чтобы заключенные имели возможность, разделенные стеклянной перегородкой с дверцей от всей общины, помолиться. И если один из заключенных хотел передать одному из дьяконов, будь то деньги или свечку, то он никто не делал это за них; но Дмитрий «с серьезным выраженьем лица» передавал их посылки дьяконам.
Образ этой тюремной церквушки остался навечно в памяти Толстого. Она вдохновляла его самые сильные и бестактные наступления на православную веру, сорок лет спустя после смерти Дмитрия. Но за короткое время, когда Толстому было всего шестнадцать, он был воодушевлен набожными чувствами Дмитрия. Он признавал свои грехи, он вступил в Святое Сообщество, он барахтался в богатой литургической атмосфере Казанский церквей. Кроме тюремной церкви в Казани было много восхитительных храмов, где молодой верующий мог помолиться. Назовем в числе первых кафедральный собор с тремя известными и чудотворными иконами святого Юрия, Варсонофия и Германа. Но
, несмотря на то, что религия текла в его крови, была в его костях, разум юного Толстого никогда не ощущал блаженства в ней. Он поведал нам это однажды, в день экзаменов в университете, когда он проходил мимо Черного Озера и молился Богу, чтобы сдать экзамен. Вопреки знаниям Катехизиса, он скажет: «Я видел, что весь Катехизис – это ложь.»Именно в тот период он начал читать Жан-Жака Руссо, писателя, который сказал величайшее влияние на развитие Толстовской мысли. Позднее Толстой скажет, что
, будучи юношей он так фетишизировал Руссо, что очень хотел бы нести его портрет вокруг шеи в медальоне как святую икону. В других беседах он намекал, что он носил такой медальон. Даже если он носил этот медальон, то ни медальон, ни воспоминания других о том, что он носил такой медальон, не дошли до наших дней. В глубокой старости он не раз подчеркивал, что перечитывал Руссо помногу раз, даже такие работы французского мыслителя как "Словарь Музыки". Однако трудно предполагать, насколько Толстой в Казани ухватывал кальвинистскую направленность философии Руссо.Семейная легенда гласила, что любимым романом его матери в молодые годы была «Эмилия». Это произведение превратилось в священное писание, поскольку им интересовался и Толстой независимо от содержания. Почти определенно можно заметить, что Толстой прочитал «Эмилию» в свои юношеские годы и вник в простую набожность мировоззрения Савойардского священника (Книга
IV). Этот священник, родившийся в семье крестьянина и посвященный в духовный сан, прежде чем задаться вопросами доктрины Католической Церкви, начал убежденно искать истину, когда в него начали вселяться тревоги, связанные с неспособностью сдержать обет безбрачия. "Проблемы мои возрастали, ибо я был воспитан в церкви, которая решает все и не разрешает какие-либо сомнения, чтобы отвергнуть хотя бы один тезис веры. Я был вынужден отвергнуть все остальные статьи. Я не мог принять абсурдных решений и лишился того, что не выглядело абсурдным.»Савойардский священник не отвергает Бога, но находит все проявления сверхъестественного и все идеи о будущей жизни непостижимыми, предпочитает сосредоточиться на тех элементах религии, которые сиюминутно затрагивают его: то есть вопросы морали и сознания, как они посягают на его душу: « Я познаю свою душу. Она дается мне в познании через чувства и мысли. Я знаю, что такое душа, не зная ее сути... Наш первый долг касается нас самих... Совесть – глас души, страсти – глас плоти... Совесть! Совесть! Божественный инстинкт, бессмертный голос с небес; уверенное руководство созданием невежественным и конечным, но разумным и свободным».
В разные критические моменты жизни своей Толстой вновь и вновь открывал для себя веру Савойардского священника; чем чаще он ее открывал, тем он становился более убежденным в том, что взгляды этого священника – его собственное видение: отсюда и растерянность, в которую он порой впадал, сомневаясь, не он ли написал работы Руссо. Не надо вникать в призыв Руссо, обращенный к нему; идея заключается в том, что если догмы старой религии ложны, то ядро моральной истины, содержащейся в них, могут быть заново открыты и заново озвучены; любовь к простоте, сельской жизни и мысль о том, что добродетель лучше проявляется вдали от общества – какими
привлекательными казались эти мысли, когда юный Толстой читал книгу Руссо на втором этаже дома Юшковых. Он еще тогда, в свои юные годы ассоциировал Руссо со своей мамой. Тетка Пелагея, напротив, была полной противоположностью Руссо. Ее дом и образ жизни жестчайшим образом подчеркивали социальные различия: Руссо учил равенству людей. На вечеринках тети Пелагеи, где вы вряд ли могли позволить себе умную речь, присутствовали люди шумные и довольные. Мрачный молодой писатель читал, что мудрость лучше познается в уединении. Пелагея считала, что религия настаивает на повиновении церкви и почитании ее ритуалов. Руссо считал, что истинная религия должна требовать отвержения церковных догм и созерцание внутренней души и совести.Между тем Толстой непоследовательно, что можно было объяснить его возрастом, продолжал считать важным ношение красивой одежды
и униформ, питие, скачки на дорогих лошадях, выказывание социального превосходства при встрече со сверстниками низкого ранга или из низшей знати. Все воспоминания о Толстом того периода, будь они его собственные или других людей, говорят о юном парне с несносным высокомерием и заносчивостью, который, несмотря на все его положение, посвящал себя различного рода светским, шумным играм.Но это просто заблуждение. Русские девятнадцатого века, как их современные соотечественники, были готовы услужить, быть полезным. Бедный антигерой «Бронзового всадника» Пушкина служил где-то в конторе Петербурга, построенного великим тираном Петром. Слабоумные попытки убежать от статуи Петра, которые ощущали со страхом почти все читатели этой поэмы, намекают на полное бессилие обычных людей на фоне ошеломляющей автократии. Высшие ранги аристократии не меньше угрюмых безымянных маленьких Евгениев в воображении Пушкина готовы были служить, и именно с этой целью Толстой создавал, разрабатывал свой путь в образовании. Самый старший, Николай, выбрал для себя военную карьеру. Толстые вообще желали служить на важных высоких должностях. Поэтому Льву доставляло радость слабые попытки невинного Дмитрия получить правительственную службу. Представляя себя статским советником 2-ого Департамента Гражданской Службы в Санкт-Петербурге, Дмитрий не стремился к обманам. Его братья полагали, что если и есть человек в России, буквально воспринимавший слово "служить", им был Дмитрий. Преданный, патриотичный молодой человек не хотел воспользоваться как своей фамилией, так и тем фактом, что род Толстых сыграл важную роль в истории России. Он просто докладывал секретарю свой ранг и объяснял, что хочет предложить свои услуги в области права.
«Ваше имя?»
«Граф Толстой».
«Служили где-нибудь?»
«Я только что окончил курсы и просто хочу быть полезным.»
«Какую должность желаете?»
«Любую...
,ту, в которой я мог бы вам быть полезен.»Бедняжка Дмитрий! Он был слишком хорош для своей эпохи. Неудивительно, что все его попытки устроиться заканчивались неудачей. (Растратив всю свою недолгую жизнь
, он умрет в номере грязной гостиницы, на руках у проститутки). Лев Николаевич должен был стать дипломатом, как и поколения Толстых до него. Это решение, должно быть, было связано с тягой Толстого к языкам. С учителем, которого Толстые привезли в Казань, братья выучили в совершенстве немецкий и французский. Прежде чем поступить в университет, Лев Толстой к своим шестнадцати годам вдобавок выучил в местной гимназии или грамматической школе арабский и тюрко-татарский язык. Казань исторически и географически было прекрасным место для изучения этих восточных языков. Первый курс Лев Толстой занимался изучением языков. Но на втором курсе он решил перейти на изучение права и отказался от идеи стать карьерным дипломатом.Эти предложения не понесут никакого смысла, если под словом «университет» мы представим себе нечто наподобие организации, которая по сей день процветает в Казани с огромным библиотечным фондом, с отвратительным кварталом физического факультета и бедно одетыми студентами – напрочь отличное от Гарварда, Парижа или Оксфорда. Но когда Толстой поступил в Казанский Университет в мае 1844 года, он видел перед собой прекрасное белокаменное здание с зеленой крышей и золотыми куполами. Вскоре Толстой потерял все иллюзии красивой жизни там. Современный западный историк уподобил Казанский Университет того времени Доутбойз Холл, а образовательные правила ректора Казанского Университета правилам мистера Скирза. Государственные студенты к примеру были обязаны заниматься тяжелым ручным трудом. Университетская земля была разделена на участки по числу студентов. По воспоминаниям Аксакова "здания выглядели как страшные таинственные замки, о которых я читал,
и тюрьма, где я должен был сидеть, как заключенный. Большая дверь находилась между колоннами сверху больших пролетов ступеней, когда она открывалась студентом, ощущалось, что меня проглатывают – две широкие высокие лестницы, освещенные с куполов и ведущие от зала на первый и второй этажи – шумная и суматошная атмосфера, многоголосие, которое исходило из множества аудиторий...все это я видел, слышал и понимал впервые."В гимназии и даже в большей степени в Университете Толстой впервые понял реальное строение жизни в России, жизнь вне семей, жизнь, на которую оказывали непосредственное влияние политика и характер имперской автократии.
В Казани был всего лишь один университет. В 1804 году указом Александра
I грамматическую школу Казани возвели в ранг университета. Лекторами в первое время были привратники или литературные поденщики из старых школ, а из семи профессоров университета большинство было немцами, потому что для проведения достойного обучения русских не хватало. Как только русские показывали талант совершить интеллектуальные подвиги, как их сразу же начинали преследовать. Выдающимся русским математиком начала девятнадцатого века был Н.И.Лобачевский, чей труд по неэвклидовой геометрии был признан учеными всего мира. Но отнюдь не Россией. Почти вся энергия Лобачевского, профессора математики Казанского университета с 1827 по 1846 год, было израсходована на самозащиту и защиту своих коллег от нападков университетского куратора М.Л.Магницкого. "Личность" последнего метила на пост заведующего кафедрой математики, и когда он не смог завладеть им, ему предоставили должность в правительстве, отвечающую за курирование Казанского университета. Сидел Магницкий в Санкт-Петербурге. Казань ненавидела его. Ведь первый доклад Магницкого министру образования заключал собой решение о закрытии университета. Не добившись успеха в этом вопросе, он совершил ряд атак на учителей университета, сообщая о них министру образования, графу С.С.Уварову, жалуясь на то, что в университете пропагандируется прогрессивный либерализм. Правительство проверяло конспекты студентов, дабы обнаружить в них подстрекательство к бунту со стороны лекторов. Министерство Уварова было убеждено, что такое подстрекательство существовало.Толстой решил в первый год обучения специализироваться по восточным языкам. Но по тогдашним меркам считалось вредным читать все то, что в принципе говорило студентам о том, что не все разделяют доктрины Русской Православной Церкви. Лекторам на восточном факультете запрещалось подробно говорить о религиозном мировоззрении и обычаях мусульман. Влияние, если оно было необходимо, было целенаправленным. Уваров так определял восточный факультет в Казани: "полудикие сыновья монгольских степей с рвением усваивают полезные семена просвещения».
Просто маскарад. Во времена Толстого на факультете востоковедения учился
, по меньшей мере один бурято-монгол: и если они полагали, что студенты арабского отделения не будут обращаться к исламским источникам, то ошибались - в университете учились мусульмане. Если сравнить Оксфордский университет того периода, то вы вряд ли могли поступить туда, а тем более получить степень, если не поклонялись англиканской церкви. Замечание Уварова о полудиких сыновьях степей было не глупее замечания Сэмюеля Джонсона, который, выгоняя методистов из Оксфорда, сравнил это с выгоном коров, забредших в сад.Надо пояснить, что министр образования называл «семенами просвещения». Современный читатель подумает, что лекторы в университете поощряли студентов к чтению Канта, Руссо, Дидро или Вольтера. Если бы вы занимались философией в Казани во времена Толстого, то настольными книгами у вас были бы обращение святого Павла к колоссианцам и Тимофею. То был приказ Магницкого, известного в частных беседах своим циничным отношение к атеизму, кто возвел на себя общественную роль искоренителя древа неверия и ненависти к правовым властям.
Любое нормальное исследование в сфере философии в такой атмосфере почти неизбежно приравнивалось антицерковной, а значит антиправительственной деятельности. Так как правительство Николая Первого рассматривало себя оплотом православия, надо сказать, православия сугубо тиранического, невежественного и суеверного толка, то тяжело было уйти от этих суеверий, невольно не заявившись при этом противником правительства.
Толстому предназначено было стать одним из видных русских диссидентов девятнадцатого столетия. Царское правительство и сам Ленин называли его недоваренным революционером, его считали аномальным продуктом в политическом спектре. Такое отношение к Толстому можно объяснить личностью великого писателя, кем он был, какой была его семья. Это можно объяснить и тем, что Толстой поступил в Казанский, а не в Санкт-Петербургский или в Московский Университеты. Последние слыли тогда очагами либерализма и анархизма, правительство недолюбливало их.
Казань в дни Толстого не знала студенческих волнений, которые начали трясти университет тогда, когда десятилетием позже туда поступил отец Ленина. А когда уже там учился сам Ленин (восьмидесятые годы девятнадцатого столетия) можно было стать свидетелем публичных демонстраций против инспекторов Университета: именно за эту деятельность Ленин был исключен из университета в 1887 году. В дни Толстого дисциплина была безупречной. Это можно понять высокомерным поведением будущего писателя, которое шокировало студентов. Когда он и один из студентов опоздали на урок истории, их заперли на ночь в аудитории. Другой студент восхищался, с каким хладнокровием Толстой поносил абсурдность университетской системы и учебного плана. В Москве такого восхищения бы не было, это было нормой просветленных и мятежных молодых аристократов. Казани полностью не хватало в 40-е годы девятнадцатого века атмосферы политического недовольства, которую, скажем, мог бы там создать Александр Герцен. Когда Герцен был студентом Московского Университета в тридцатые годы девятнадцатого века, радикализм его только-только начинал свое развитие. После окончания любимого им университета он начал совершенствовать свои радикальные идеи с небольшой группой единомышленников. И лишь когда его кружок начал сужаться под давлением преследований авторитарного режима, после того как его бросили в тюрьму и сослали Сибирь, лишь тогда, в январе 1847 года, Герцен
, наконец приходит к решению эмигрировать из России. Когда Толстой лежал в университетской клинике в Казани, отец русского социализма путешествовал по Европе, которая была на грани революций; и хотя он никогда не увидит многих их членов своего кружка, они оставались с Герценом, в его воспоминаниях, в его трудах на протяжении всей ссылки. Страстный убежденный индивидуалист Герцен, как и те радикалы, революционеры в России, которые смотрели на него, как на своего царя, всегда помнил небольшую группу своих единомышленников. Толстой же, чей путь мятежника в своем начале был аналогичен стезе Герцена, а в конце разошелся с ней, не имел в своей юности столь обнадеживающего чувства принадлежности интеллектуальному кругу.Толстой признавался, что выбирал друзей чисто внешне. Он скорей поехал бы со статными молодыми парнями ними на санях, чем стал бы обсуждать с ними проблемы окружающего мира. Вечера, продолжающиеся допоздна, посвящались выпивке и проституткам, а не анализу политических доводов. Политические мысли в ответ на мнимые недовольства, ощущения, что мир вышел из своей колеи, едва ли могли посетить Толстого в таком месте как Казань, да еще при отсутствии заметного политизированного студенческого движения. Там его просто не было. При рассмотрении статистических фактов, приходишь к выводу, что изолированность Толстого была более преувеличенной, чем он это ощущал или создавал. На период его обучения в Казани население Империи составляло около шестидесяти миллионов. Перепись, проведенная за пять лет до этого (нет причины считать, что в 1842-1847 годы количество студентов подверглось резкому росту) показала, что в России в университетах обучались три тысячи четыреста восемьдесят восемь студентов. Из их лишь семьсот сорок два студента смогли получить степень в 1842 году.
Высшее образование, которое в Советском Союзе, как и на современном Западе, является идеалом для всех тех, кто может его получить, могло стать достоянием лишь тончайшей прослойки людей во времена Толстого. После годичного курса обучения восточным языкам Толстой переключился на право. Круг его сузился, ибо только высокопоставленным представителям аристократии дозволялось изучать юриспруденцию в Российских университетах старого режима.
В то время учителем Толстого был Д.И.Мейер. Интересны отзывы Мейера о Толстом, прежде чем последний стал великим писателем: «Сегодня я у него принял экзамен и заметил, что у него нет вообще желания учиться. У него такие выразительные черты лица и умные глаза, что по моему глубокому убеждению убежден, при наличии доброй воли и независимости он может стать замечательной личностью».
Воодушевленный профессором Мейером Толстой решил, что он очень хочет учиться. Преследуемый высоким чувством долга брата своего, Дмитрия, он захотел стать православным христианином, а дебоширство Сергея заставляло его играть роль повесы и шалопая. Восхищение Толстым профессором права (первый и единственный человек в Казани, который смог вдохновить Толстого) заставил будущего писателя сдать все экзамены. «Для меня главным признаком любви является страх обидеть, причинить неудовольствие объекту моей любви: просто страх».
Мейер попросил Толстого написать диссертацию, где бы было показано сравнение «Инструкций Комиссии для сочинения проекта нового Уложения
законов» Екатерины Великой с «Духом Законов» Монтескье. Его дневники показывают, что Толстой считал диссертацию очень полезным заданием. В его записках вы не найдете ни одного положения, которое он будет впоследствии рьяно защищать, как например, защиты анархии и т.д. В них нет и оттенка критики идеи чисто автократической системы правительства. Как мы упоминали, для студента считалось тогда невообразимым критиковать правительство, да еще в столь официальном труде, не подводя под угрозу себя и своего педагога. Из записок Толстого понятно, что не было ничего такого, что заставляло бы Толстого ощущать в себе враждебность к строю. Единственным намеком на последующие взгляды Толстого был то, что он осуждал смертную казнь. Но можно ли было найти принципа более "толстовского", чем вера в параллельность добрых законов и морали.Можно задать вопрос, как это ученик Руссо мог принять деспотические идеи Екатерины Великой, женщины, которую в последующем Толстой называл «тупой, безграмотной и похотливой девкой». Ответ должен гласить: в свои девятнадцать Толстой был многогранен: он был революционером-романтиком и человеком, который стремился к карьере на правительственной службе, свободомыслящим поклонником природы и подчас страдающим комплексом вины православным христианином.
Виновность лежала в плоскости секса. Толстой любил свою семью, и любовь к шлюхам перешла к нему от братьев. Ему было четырнадцать лет, когда его впервые брат Сергей взял в публичный дом. Толстой рассказывает, что когда впервые он совершил этот акт, он стоял у кровати и плакал.
Кто знает, правда это или нет. Историки были сбиты с толку воспоминаниями Толстого, что это довольно важное событие в его жизни произошло не просто где-то, а в одном из монастырей Казани.
Впоследствии Толстой имел бурную жизнь с женщинами легкого поведения, но тут у кровати, на которой лежала казанская шлюха, он, наверное, впервые испытал крушение иллюзий. В его ложе оказывались и служанки, и цыганки, и крестьянки и, в конечном счете, жена, но интересно то, что все они свидетельствовали жестокие противоречия между его животным аппетитом и чувством духовной антипатии к сексу. Подобный маникейский подход к сексу
, может быть, сложился вследствие того, что свою девственность он потерял в монастыре. Правда это или нет, не знаю, но образы, являвшиеся к нему в глубокой старости, образы его бесконтрольных желаний, науськивающего брата, соблазняющей женщины, за которыми следовал сентиментальный стыд – все это говорит о том, что у их основания стояли истории. Он плакал у ложа, но не переставал заниматься им. Мало у кого из художников можно найти такое чувство вины перед сексом. Мало кто из них испытывал застенчивость, ощущал неловкость, страдал неимением фантазий при использовании этих тем в своем творчестве.Ряд причин, почему его так тревожили сексуальные отношения, наверное, были зарыты в прошлом (так утверждал Фрейд), в той поре, когда скончалась его мать. Но другие причины более очевидны - после трех лет бурной жизни с проститутками он заразился гонореей. Кожно-венерологический диспансер – лучшее место среди всех других, где у всех зарождается чувство ненависти к собственной плоти. Именно тогда, когда его учеба шла ходом, он внезапно обнаружил у себя симптомы выделений и жалящей боли. Его поместили в университетскую клинику на лечение.
Тот факт, что в таком маленьком городе как Казань при университете был кожно-венерологический диспансер, показывает насущность проблем с подобными заболеваниями. Россия девятнадцатого века, в не меньшей степени чем западные страны, была заполонена венерическими болезнями. Вообще если смотреть на историю медицины девятнадцатого века и на "ослепительную" россыпь известных сифилитиков от Авраама Линкольна до Боделера, то начинаешь понимать, что единственной профилактикой этого заболевания было воздержание. Кто знает, может, отец Толстого тоже был сифилитиком. Его внезапная смерть и гиперсексуальная активность его детей могут считаться симптомами сифилиса, но доказательств нет. Самому Толстому относительно повезло, судьба нанесла ему хоть и очень неприятный, но очень опасный удар.
Больные гонореей тогда лечились ртутью
, и лечение было нешуточным. Одной из угроз этой болезни было уретральная стриктура (то есть физиологическое сужение уретры) – неспособность мочепрохождения и поледующее отравление тела. В свое время от этой болезни скончались Джеймс Босвелл, биограф Сэмюэля Джонсона, который на протяжении всей своей жизни страдал от гонореи. Предполагалось, что ртуть очищает и освобождает проходы. Но жидкий металл сам по себе не доходит до нужных участков тела. Его необходимо вводить инъекцией, а делали ее в мужской член. Благодаря силе, наделенной от природы, знаменитые распутники истории, как Босвелл и Толстой не потеряли своего аппетита ухаживать за женщинами, несмотря на то, что невезение могло пригвоздить их к койкам в клиниках с примитивными шприцами и далекими от компетентности врачами.Мы как-то говорили об изолированности Толстого от мира. История вогнала великого писателя в ряды немногочисленных членов немногочисленного класса, не дав ему многих привилегий этого класса. Будучи представителем одного из больших, но бедных аристократических родов, он рос без родителей, ни в прочной старомодной среде Московского общества, ни в веселой городской атмосфере Санкт-Петербурга.
Сейчас в возрасте девятнадцати лет он пребывал в физической изоляции клиники. Впервые в жизни своей он пребывал в полном одиночестве. Даже на лекциях и на прогулках Толстого, как и большинство знатных и родовитых молодых людей, сопровождал слуга. (Герцен тоже имел при себе лакея, который носил его книги, когда хозяин учился в Московском университете). Толстой же превратил своего лакея в друга. Звали его Ванюша. Сейчас и Ванюши рядом не было. Не было и братьев, кузенов, тетушек, шумных друзей. Со всех сторон на него глядели боль, стыд и пустые стены палаты. Именно в таком вынужденном одиночестве Толстой начал вести дневник. «Вот уже шесть дней, как я поступил в клинику...подхватил гонорею там, куда обычно все идут"- таковыми были первые слова Толстовского дневника..
В тот день, когда он написал эти слова, началась, можно сказать, история Толстого. Что ни говори, мы ценим Толстого, находим его интересной личностью, из-за фантазии и воображения великого писателя. Толстой должен был решиться на приключения – он видел, как отрубали головы в Париже, он принимал участие в Крымской войне. Но большей частью внешние обстоятельства его жизни были не более интересны
, чем обстоятельства жизни любых российских аристократов девятнадцатого столетия. Что выделяло его, так это события, которые происходили с момента заведения дневника, с момента первой записи, этот отличительный признак постепенно перешла в практику литературы.Несмотря на многие перерывы, он так и остался обязательным ведущим дневника до последних дней своей жизни. Дневник его носил характер исповеди, был блокнотом, в котором нашли отражение законы морали. Дневник не служил для записи бесед, наблюдений, как это делали Босвелл или Пепис. Центральной темой дневника были не другие люди, а он сам.
Поэтому дневник был проводником не столь авторских записей, а сколь самопроекцией. Он не рассказывал в них о том, каким он был, а скорей говорил о том, каким он хотел бы стать: именно в процессе самопроекции и трансформации, надо искать истоки литературных творений Толстого.
17 апреля он заносит в свой дневник: "Здесь мне представляется вопрос: какая цель жизни человека?" и сам же отвечает "всевозможное способствование к всестороннему развитию всего существующего". По
-видимому, отвечая на свой вопрос, Толстой чувствовал, что он должен высвободить весь свой потенциал и талант, ибо он добавляет: «Я бы был несчастливейший из людей, ежели бы я не нашел цели для моей жизни — цели общей и полезной, полезной потому, что бессмертная душа, развившись, естественно перейдет в существо высшее и соответствующее ей. Теперь же жизнь моя будет вся стремлением деятельным и постоянным к этой одной цели...»Он ничего не говорит о своих предстоящих экзаменах, об окончании Университета. Но двумя днями позже, 19 апреля, 1847 года, он пишет заявление на имя ректората университета, чтобы ему разрешили уехать домой на основе собственной болезни и в связи с домашними обстоятельствами. В своем дневнике он просто заносит дату посылки заявления в Университет: "Встал чрезвычайно поздно и только в 2 часа определил, что делать в продолжение дня." Когда читаешь это предложение, такое впечатление, что речь идет о праздном времяпрепровождении. Так как оно совпадает с датой подачи заявления в ректорат Казанского Университета, мы предполагаем, что решение, принятое в два часа, фактически было решением уехать домой, то есть в Ясную Поляну. Без всяких на то объяснений.
К этой дате Толстой покидает клинику и снова начинает жить с братьями Сергеем и Дмитрием. Они к тому времени уже переехали из дома Юшковых и жили вместе со слугами в отдельной квартире. Отчего они переехали, буйствовал ли полковник Юшков или Толстым было скучно в этом доме, записей нет. Может быть, комнат не хватало. Дом Юшкова был не таким большим.
Поэтому между 17 апреля, когда Толстой выразил желание взять полный курс права, необходимый для сдачи экзамена в Университете, и 19 апреля, когда он написал заявление об уходе, что-то ведь случилось?
Вспомним два факта. На экзаменах годом позже Толстой провалился. Прекрасно зная арабский и основы нескольких других восточных языков, он проваливался на простых географических вопросах, которые задавались ему на устных экзаменах. Назовите главные порты Франции? Он не имел и малейшего представления об этом и показывал полное невежество о простых фактах истории России. Можно прийти к выводу, что он просто не захотел вновь пройти через эти унижения. И вообще в те дни считалось обычным посещать университет, не получая при этом степени.
Второй факт более важен: 11 апреля Толстой начал задумываться о наследстве. В клинике он приобрел первый опыт уединения
, и он впервые, может быть, понял, что жизнь его принадлежит только ему. Когда-то он так любил историю об Иосифе и его братьях. Сейчас же жизнь показывала ему обратный пример. А ведь в библейской истории об Иосифе второй по возрасту, младший ребенок в большой семье спустя какое-то время после разлуки достигает такого величия, что становится их господином, учителем, хозяином своей жизни и судьбы. Но это достижение приходит лишь после разлуки, когда Иосиф находится вдалеке от своих братьев, оказавшись в Египте.Николай уже служил в армии. Сергей оканчивал Казанский университет, Лев со своим братом Дмитрием, этим «святым идиотом», покинули пенаты университета. Хотя Лев в воспоминаниях превращает Дмитрия в идола, надо отметить, что по всей вероятности он так и не увидел его с того момента, когда он покинул Казань в 1847 году, и до самой смерти Дмитрия.
Сложное дело о разделении наследства родителей уже год рассматривалось доверенным воли отца. Братья беспокоились за свою сестренку Марию, уж она- то ни в коей мере не должна была жить бедно. Сохранились строки письма исполнителя, который он писал служившему на Кавказе Николаю: «Знаю вашу братскую любовь к Марие Николаевне,
которая вас любит как отца».По окончательному договору Марии отдали Пирожев, поместье со
150 крепостными и 958 десятинами земли. Другие поместья и крепостные были разделены между братьями. Примечательно то, что они разделили их поровну. Например, Николаю досталось большее поместье, Плотицна, со свыше чем тысячи десятинами земли и 317 крепостными. Сергей, который любил коней, получил конезавод и в придачу одно поместье по наследству, Пирогово, с 2075 десятинами земли. Но братья оплатили своим младшим компенсацию в серебряных рублях. Сергей заплатил ему тысяча пятьсот серебряных рублей, Дмитрий получил семь тысяч серебряных рублей от Сергея, унаследовав триста тридцать одного крепостного и поместье в тысячи десятин.Кроме денег Лев унаследовал различные поместья в Тульской провинции: Ясенки,
Ягодная и Мостовая Пушоч, а также Малый Воротинск. Существовала договоренность, что младшему сыну следует оставить поместье, где жила семья. Поэтому Лев унаследовал поместье Волконских в Ясной поляне. Вместе взятых земель у него было около 1485 десятин, а крепостных душ, так они звали своих крестьян, 330.Этими цифрами трудно понять много было ли земли у графа или мало. Насколько богат был Толстой? Он был намного бедней, чем его причудливый дедушка, губернатор Казани. Богатые семьи в России, как, например, Шереметьевы, имели доход в семьсот тысяч в год и владели
200 тысячами душами. Вообще верхние слои дворянства, к которому принадлежал родители Толстого, главный феодальный класс страны, должно было владеть свыше тысячи душами, тогда как нетитулованное мелкопоместное дворянство как правило имело пятьсот душ. Если вы владели менее 500 крепостными, то считалось, что вы относитесь к обедневшим дворянам. Семья Толстых терпела убыток в течение последних двадцати лет. Но с другой стороны унаследовать в возрасте девятнадцати лет четыре тысячи рублей, три тысячи акров и триста тридцать рабов трудно назвать бедностью.11 апреля 1847 года, вскоре
, после того как Толстой покинул клинику, унаследование состоялось. Экзамены были на носу, и он решил к ним хорошо подготовиться. Но это его решение продержалось всего неделю. 19-го числа он написал заявление об уходе из университета и, оставив Дмитрия и Сергея учиться там, уехал из Казани в Ясную Поляну.В решении Толстого покинуть университет и уехать из Казани не надо искать цельности и рациональности. Их-то там не было. Единственно рациональным объяснением его ухода было отсутствие такого объяснения. Импульсивное решение привело его обратно к тете. Внутренний кризис бурной жизни великого писателя не в последний раз завершился переездом.
[Главная] [Фотогалерея] [Фрагменты] [О себе] [Размышление дня] [Пишите]